#65 «Получается, что учёные — тоже люди»
Профессиональная эволюция одного научного журналиста из России
Привет, это шестьдесят пятый выпуск рассылки о научной журналистике в России и мире. И он необычный — после своего вступления я даю слово Александре Борисовой-Сале, научному коммуникатору, журналистке и подруге.
Читая научную статью о необходимости глобальных этических стандартов для работы с «органами-на-чипе» — это такие устройства на стыке живого и неживого, которые, возможно, смогут заменить в исследованиях лабораторных животных — я наткнулась в ней на такой пассаж (перевод мой):
Это [согласие донора в отношении органоидов из нейронов] включает в себя вопрос о том, требует ли информированное согласие обсуждения феноменов, которые невозможны, но тем не менее могут восприниматься некоторыми как реальные — например, того, что органоид будет обладать воспоминаниями или иными остатками личности донора.
Перевожу на язык масс-медиа: товарищи учёные, человек, от которого вообще-то зависит, получите ли вы разрешение использовать конкретные клетки, может бояться — или надеяться! — что его любимая бабушка внезапно очнётся после смертельного инсульта в этом вашем мозге-на-чипе, в чёрном ящике без органов чувств, но с сознанием. И вам надо бы это с ним обсудить, а не просто отмахнуться.
Меня восхитило одновременно:
(1) насколько это осмысленная рекомендация, ведь логика информированного согласия определяется именно вводными того, кого информируют и кто должен согласиться, мало ли что там сами учёные считают возможным или невозможным —
(2) это ж какой длинный путь мы прошли со времен Генриетты Лакс и её потомков, которым долго ничего не говорили о судьбе её клеток, даже когда из них сделали бизнес —
(3) и насколько подобный подход не сочетается с классической «популяризацией», когда такое просто списывается со счетов как мракобесие.
А ещё я поймала себя на мысли о том, что 15 лет назад в новостях науки РИА Новости мне этот подход показался бы весьма бредовым. И если бы уцелели какие-то мои комментарии на этот счёт, не факт, что мне не было бы за них стыдно сейчас, ой не факт.
Этот сюжет идеально ложится в наше с Александрой обсуждение того, как примерно за такой же срок эволюционировали её профессиональные взгляды. После картинки — слово Саше, а я только неизбежно встреваю с комментариями курсивом.
Недавно я написала для издания The Blueprint фичер о мужской контрацепции – почему общий искусственный интеллект прогнозируют уже в ближайшие годы, а воз с «пилюлей для мужчин» и ныне там. В этом тексте у меня были в качестве экспертов уролог, историк и политолог. Аналогичным образом устроен и материал про арбидол и прочие противовирусные: вместе с инфекционистом и эпидемиологом там социальный антрополог (и вообще я хотела еще экономиста, но пойди найди).
Именно с обсуждения этих текстов началась история с этим гостевым выпуском рассылки для Ольги. Они выглядят так, как мой текст на эту тему никогда и ни за что не мог бы выглядеть 15 лет назад, потому что за это время мои профессиональные взгляды изменились в большинстве своём на прямо противоположные.
И речь, конечно, не о том, что вместо научной журналистики я начала заниматься псевдонаучной.
Какой была научная журналистика в России 15 лет назад, в 2010 году? Например, был такой «Клуб научных журналистов», который существовал онлайн, а иногда и офлайн. Многие его участники не просто писали о науке: у них были как минимум кандидатские степени. Иные и сами выросли в «золотой век» популярной науки в СССР, но даже те, кто родился уже в 1980-х, жили тоской о временах, когда деревья, то есть тиражи «Науки и жизни», были большими. Титанами, на плечах которых мы тогда стояли, были люди вроде Сергея Капицы и Виталия Гинзбурга.
Я вошла в эту тусовку как родная – дочь двух космических инженеров, аспирантка-химик, атеистка, конечно. Нас объединяли общие ценности, полагаю, главные из которых – «борьба с мракобесием» и «просвещение».
Иногда получалось даже неплохо. В начале двухтысячных тогдашний спикер Госдумы Борис Грызлов решил выдать своему другу Виктору Петрику триллионы бюджетных рублей на оснащение страны фильтрами для очистки воды. Научные журналисты вместе с учёными, которые тогда ещё не очень боялись государства, вывели эти псевдонаучные разработки — ха-ха — на чистую воду. Так получился «петрикгейт», и это была славная охота.
Правда, иногда получалось чуть хуже. В Газете.Ru, где я тогда работала, мы вели рубрику «Мракобесие», которая была, скажем так, эклектичной. Туда попадало (и попадает сейчас, когда ей уже давно занимаются совсем другие люди), например:
необоснованные научно, но заслуживающие внимания страхи науки – вроде боязни черных дыр на адронном коллайдере;
«разоблачения» лженаучных фильмов на ТВ, вроде истории о свирепой плесени или инопланетянах, подделавших Луну;
гомеопатия, иглоукалывание и астрология (конечно!)
материалы о Шнобелевской премии
новости о спорных научных статьях про вред или пользу прививок или масок
а также многие материалы, связанные с религией.
Посмотрите на этот список и скажите, полезно ли создавать у читателей такой frame (так называют в социологии рамку, паттерн) – что это всё одного поля ягоды. Религия, астрология, дискуссии внутри науки о качестве опубликованных статей, научный юмор и страхи, которые могут быть и лично у этих читателей (в конце концов, где они и где коллайдер) — этому всему место в рубрике «мракобесие»?
Были ли научные журналисты настолько социально однородны, что среди них, например, не было хотя бы социологов, которые могли бы заподозрить, что здесь что-то не так? Нет, конечно, но вижу я это только «задним числом». Явно были и верующие, но они сидели тихо, как сидел тихо мой первый муж, ныне доктор химических наук и профессор Вышки, когда мы с друзьями разглагольствовали о том, что вера и занятия наукой несовместимы (пишу это, и мне до сих пор стыдно, даже сейчас).
Но профессиональная среда научных журналистов в то время, как мне сейчас кажется, явно руководствовалась только знаменитым тезисом ещё одной живой (тогда) легенды, Андрея Зализняка, о том, что истина существует, и целью науки является её поиск. Это так, и, возможно, учёные могут позволить себе на этом и остановиться, но журналисты точно не могут. Потому что журналистика — это про читателя, а читатель — это человек, который живет в социуме, а не сферический конь в вакууме.
Я не могу сказать, что я куда-то резко прыгнула из той научной журналистики — этот самый социум, в котором живут читатели, пробирался в мою профессиональную жизнь понемногу.
Моей первой командировкой как научной журналистки оказался ЦЕРН, и оттуда я, помимо материалов, привезла два открытия. Во-первых, некоторые научные организации рассказывают о себе и о науке, отчитываясь перед обществом, — это институциональная научная коммуникация, в 2010 году в России вещь максимально заморская и экзотическая. Во-вторых, существуют глубоко и всю жизнь верующие физики, они этого не стесняются, и работать на коллайдере и использовать Стандартную модель им это не мешает.
После этого с группой друзей и коллег мы решили завести институциональную научную коммуникацию и в России (к сожалению, не последнюю роль в этом решении сыграло растущее давление на СМИ, которое делало перспективы независимой научной журналистики всё более туманными). Всё это было практикой, часто, так сказать, из подручного материала и палок, мы учились вести этот самолёт, собирая его прямо в полёте. Учиться научной коммуникации в России тогда было негде, первую программу мы же и создавали.
Тем не менее, съездив на международную школу в Эриче, я села читать, чтобы заполнить критические пробелы в теории научкома. Я читала об ответственности науки перед обществом, построении доверия как цели, роли научного коммуникатора как внутреннего «популяризатора» научной этики, об отличиях научкома от корпоративного пиара (это в ситуации, напомню, где в научных институтах на всё про всё часто была одна запыхавшаяся энтузиастка-научная сотрудница).
Ещё исследователи научной коммуникации много говорили и писали о недостаточности одной только модели дефицита, когда вы представляете аудиторию как пустые сосуды, которые вам нужно наполнить информацией, и объясняете любое их нерациональное поведение недостатком этой самой информации. Сейчас мы кааак разоблачим свирепую плесень со страниц прессы, кааак объясним, что гомеопатия просто не может работать, тут-то покупатели сахарных шариков сразу и опомнятся.
Это шло уже прямо вразрез с идеями «борьбы с мракобесием» и «просвещения», которые даже ближе к концу 2010-х оставались довольно сильны. Вот, например, статья «Троицкого варианта» об учёных, которые публично говорят о своей вере; автор пересказывает опыт троих безымянных учёных и резюмирует: «Получается, что учёные — тоже люди (!!!!!! — ОД) с их слабостями, страхами, необходимостью психологической помощи». И пишет дальше:
Мне кажется, что верующие учёные, в том числе те, что описаны выше, в чем-то «подставляют» науку своим миропониманием и своими высказываниями, несмотря на то, что являются великолепными учёными и прекрасными людьми.
Под этой статьёй больше сотни комментариев, и многие отмечают её, прямо скажем, поверхностный характер. Но закрепить так, чтобы он отображался на всех страницах комментариев сверху, редакция решила комментарий Александра Панчина. Панчин приводит словарное определение слова «вера» и пишет, что «никогда не мог понять»: если можно верить в Бога, то почему нельзя верить в то, что ДНК состоит из тройной спирали, а маленькие духи искажают её в приборах, видимо, пряча третью цепочку.
В общем, расчёт на то, что покупатели сахарных шариков — то есть, простите, герои статьи, учёные мирового уровня (я знаю всех троих), и верующие читатели ТрВ сразу опомнятся, как увидят этот непобедимый логический контраргумент про маленьких духов, за то десятилетие никуда не делся.
Я, между тем, продолжала читать матчасть, в том числе Бруно Латура и Донну Харауэй, которые оказались для меня самыми важными людьми в моём понимании науки. Только после смерти Латура я прочла, что он был исповедующим последовательным католиком, да и Харауэй как-то обратилась к нему «как католичка к католику».
Ещё я написала некоторое количество статей, научных и популярных, о науке и обществе: о фигуре эксперта в России во время эпидемии, о причинах смычки эзотерики и феминизма, о роли статуса научной звезды в общественном восприятии науки, например.
А параллельно российское государство, разобравшись с журналистикой, принялось поддерживать и научную коммуникацию тоже (и вскоре после начала войны оно, как я писала в этой рассылке, и там поддержало примерно всех — ОД). И идеологическая борьба с борьбой с мракобесием, если можно так сказать, несколько отступила на второй план.
Недавно я читала книгу Наоми Орескес Why Trust Science? (кстати, теперь на этой книге у меня есть её автограф, спасибо большое итальянской национальной конференции научных коммуникаторов, где мы с ней и встретились). Большой кусок там посвящен науке и ценностям, человеческим ценностям учёных – в этой тематике она, в том числе, пытается нащупать причины доверять науке.
Она замечает, что учёные традиционно бравируют собственной «ценностной нейтральностью», как бы нет у них ценностей, кроме как науку делать. И, мол, что хорошо делать свою работу — само по себе ценность, а всё остальное мы дома оставляем, кому какая разница, что там есть или нет, к работе это не имеет отношения.
Но позвольте, замечает Наоми, будем ли мы доверять встреченному на улице человеку, который говорит, что у него нет ценностей? Не будем, конечно. А как мы можем ожидать от среднего человека, что он будет доверять бесценностному учёному? Вот он и не доверяет. (Видела бы она комментарий Александра Панчина про словарь Брокгауза и Ефрона, тоже бы опомнилась — ОД)
Орескес полагает, что нужно признать и не стесняться того, что у каждого у нас есть ценности и они влияют на нашу работу тем или иным образом. А сбалансированной науку делает то, что она — коллективное предприятие, где консенсус достигается тем, что один и тот же факт или тезис проверяют, подтверждают и подвергают сомнению люди с очень разными ценностями. И если они толпой в итоге согласятся, что изменение климата существует, и его разгоняет деятельность человека, то этому можно доверять.
Именно поэтому, напоминает Наоми, нехорошо, когда науку в начале ХХ века делали только пожилые белые мужчины – у них есть слепые пятна в восприятии, и они могут соглашаться с теорией ограниченной энергии у женщин, у которых высшее образование якобы скукоживает яичники и матку.
А также нехорошо, когда науку в начале XXI века в США делают одни либералы, добавляет Александра, не поэтому ли половина Америки не доверяет их данным про изменение климата, – потому что она их ценности не разделяет?
(Ольга тут встревает и говорит, что ситуация с «одними либералами» несколько сложнее, а ситуация с недоверием и подавно. Но факт, что мы все оказались в этом довольно безумном таймлайне в том числе и потому, что наука как корпорация слишком долго настаивала на ценностной нейтральности учёных. Конечно же, если вы упорно притворяетесь большой языковой моделью без ценностей и убеждений, тому, кто материально заинтересован в дискредитации ваших научных результатов, достаточно будет просто предъявить вашу партийную регистрацию или лайки под твитами, чтобы посеять сомнения, а как там НА САМОМ ДЕЛЕ с климатом. А как учила нас та же Орескес, сомнений вполне достаточно.)
Если честно, я сама не то чтобы уверена в верности этой последней группы моих рассуждений, поэтому я хочу вернуться на шаг назад. Как же так ценности влияют на нашу работу, мы же стараемся быть объективными и просто хорошо её делать?
Мне проще привести пример на себе и научной журналистике. Соблюдала ли я баланс, давала ли я слово разным сторонам 15 лет назад? Да, я брала комментарий у оппозиционных ученых и у Минобрнауки в моменты их конфликта. Брала ли я комментарий у сторонников гомеопатии так, как у ее противников? Нет: это было бы false balance, ложным балансом, когда вы представляете как равновеликие и конкурирующие две позиции, которые на самом деле таковыми не будут (например, одна — это доказанная теория, а другая — гипотеза, или одна соответствует современному научному консенсусу в понимании химии или физики атмосферы, а вторую продвигают продавцы сахарных шариков или нефти и газа.)
Но сейчас для меня в этом вопросе, на самом деле, есть другая сторона, у которой я беру комментарий. Это не сторонники гомеопатии, это социальные исследователи – историки, социальные антропологи, философы, социологи — у которых я спрашиваю: а как же так получается, что люди идут за гомеопатией вновь и вновь, если все факты говорят о том, что она не работает.
(ОД — в идеале социальные исследователи действительно могут стать уважительным «голосом» покупателей сахарных шариков; подчеркну, эта группа совсем не тождественна сторонникам гомеопатии. В научной журналистике vox populi ценится ещё меньше, чем в обычной, так что напрямую людям, которые пытаются решить с помощью гомеопатии свои медицинские вопросы, слова никто не даст, хорошо если не высмеют, да и выборку из одного человека у нас тут тоже не уважают. Но я считаю само появление этой группы людей в текстах, пусть и через прокси в виде общественных наук, очень важным шагом в сторону от просвещения к журналистике.)
Теперь вы можете снова вернуться к началу текста и поискать, что же во мне осталось от борицы с мракобесием, дочери космических инженеров и воинствующей атеистки. (Я стала католичкой после 10 лет пения в церкви, в начале 2024 года.)
Значит ли это, что 15 лет назад я была плохим или нечестным научным журналистом? Мне так не кажется. 15 лет я назад я была человеком с другими ценностями и делала свою работу так, как мне диктовали эти ценности. И я полагаю, что в журналистике (научной, в том числе), как и в науке по совету Наоми Орескес, нужны люди с разными политическими взглядами и личными ценностями, чтобы читатель мог рассмотреть одну и ту же проблему с разных сторон.
(Прежде чем вы успеете сказать «это какие такие разные стороны могут быть насчёт того, что антибиотики не помогают от вирусов», я возражу: это так-то предмет школьной биологии, а не научной журналистики. А вот надо ли запрещать или разрешать учёным делать органоиды из вашей бабушки — это уже ближе к делу. И сказать, что тут нет разных сторон, вообще-то не берутся даже сами авторы статьи, с которой я начала это письмо.
Но и безотносительно проблемы это нужно хотя бы потому что попытки научных и не только журналистов прикинуться ChatGPT без страха, упрёка, ценностей и совести имели и будут иметь такой же, эээ, феноменальный успех, как и у учёных — ОД)
На практике из этого следует, что журналисту хорошо бы иногда давать слово от первого лица, чтоб он мог написать что-то вроде колонки о себе и рассказать о том, во что верит и каких идеалов придерживается (впрочем, сейчас у нас есть соцсети, и редакторам не обязательно тратить на это полосы, можно просто дать ссылку).
Я часто вижу тексты о науке, где журналист так стремится быть независимым, что составляет их почти целиком из цитат, избегая собственной прямой речи. Это точно не делает текст нейтральным — журналист выдает себя уже одним выбором спикеров. Как по мне, это делает текст плохим, как минимум потому что его читать тяжело и следить за ходом мысли тоже проблемно, если она вообще есть.
Не нужно бояться быть собой. Бояться нужно собой не быть.
Спасибо большое Саше за рассказ и увлекательный разговор вокруг этого текста. В этом году я вернусь ещё раз с небольшими итогами и новостями про рассылку в 2026. До встречи 🎄
Очень интересный неожиданный формат! Захотелось с Сашей поспорить, конечно, но на развернутый ответ совсем нет пока времени((