#72 Беззастенчивые авторы
«Хлопок одной ладонью» Николая Кукушкина в книжном клубе
Привет, это семьдесят второй выпуск рассылки о научной журналистике в России и мире. Я продолжаю выбираться из профессиональной ямы, параллельно пытаясь понять, какой будет эта рассылка как побочный продукт включения мозга. Мозг включать в последнее время труднее, чем хотелось бы, но я не унываю (почти).
Книжный клуб Bite My Science Book Club сейчас читает «Хлопок одной ладонью» Николая Кукушкина, а на этой неделе наконец-то будет встреча с автором (30 июля, четверг, в 19:00 мск, приходите). Обычно я на этих встречах начинаю разговор с тирады по поводу того, что хотел сказать автор зачем я выбрала эту книгу для клуба. Но отнимать время на встрече у Николая не хочется, поэтому я воспользуюсь своей платформой и напишу, что так и не так с, вероятно, самой «западной» книгой на российском научпоп-рынке. Win-win! (и ещё сколько-то там win, so much winning, в общем)
«Хлопок одной ладонью» я выбрала за то, что это пока единственная известная1 мне научно-популярная книга на русском языке — я, разумеется, не претендую на всеобщий охват, тем более по части, скажем, исторического научпопа — с бесстрашно авторским взглядом на очень сложную историю, которую она рассказывает. Английское слово unapologetic иногда предлагают перевести как «беззастенчивый» — оно здесь подходит, хотя я его пишу, и кажется, что я так говорю, как будто это что-то плохое.
Напротив, я считаю, что это что-то необходимое. Любой хороший автор, берущийся за хоть сколько-нибудь сложную тему, выбирает в ней историю самостоятельно, и за этот выбор нужно отвечать и не нужно извиняться.
(Отсюда стилизованная карта улиц в качестве картинки к рассылке — как таковой истории там нет, её надо найти, кто-то должен выбрать маршрут, и тогда, возможно, получится что-то донести, изучая карту и местность, и неплохо провести время.)
Но это для русскоязычного научпопа история как будто практически неприличная, у нас книги и вообще любое повествование с выраженным авторским присутствием коллеги исторически не очень уважают (что порой очень уморительно расходится с их успехом у читателей, кхе-кхе, Ася Казанцева, кхе-кхе.) Во-первых, это что же, получается, что учёные — тоже люди? Да не, бред какой-то. Во-вторых, а кто вы, простите, такой/такая/такие, чтобы иметь авторский взгляд?
Если без сарказма, то я думаю, это просто такая особенность национальной научпоп-традиции, у нас любят объяснять, идеализируют научную корректность — погодите, не хватайтесь за вилы, я ещё вернусь сюда — и не любят, так сказать, «эдиториализировать», то есть делать явной скрытую авторскую оптику, которая неизменно присутствует в любом научно-популярном тексте.
(Нет, конечно, и карту можно просто пересказывать слева направо и сверху вниз, или там по алфавитному списку улиц, но эти, прямо скажем, не очень зажигательные подходы — это тоже выбор автора, так-то. Потому что на карте нет никакой «объективной» истории 🤷🏼♀️)
Это, на мой взгляд, любопытно сочетается с доминированием подхода «взял и написал» в научной журналистике, когда автору для материала вообще никто или почти никто не нужен, кроме самого себя. Возможно, дело в том, что пока всё ещё мало научно-популярных книг написаны научными журналистами, а не учёными? Об этом хочется подумать ещё.
Так вот, возвращаюсь к «Хлопку одной ладонью». Кукушкин довольно прямо пишет, что это за книга и откуда она взялась — в том числе из подготовки и преподавания довольно общего университетского курса. Это настолько же классическая история для таких книг, как и многолетняя репортёрская работа с какой-то темой, например: ты столько времени таращилась в карту, что постепенно сложила о ней — в ней? из неё? — историю.
При этом объект интереса автора — жизнь и как она получилась из неживого — это такая задача со звёздочкой с точки зрения сторителлинга. Там, с одной стороны, в прямом смысле целый мир материала, хоть сразу 30 томов закладывай, хоть сразу готовься отвечать на упрёки в поверхностности (какое неуклюжее слово, чёрт возьми).
С другой, есть очень мощный и соблазнительный для автора вектор истории в виде времени. Это не просто так, конечно, но (1) кучу «временных» книг уже понаписали гиганты, на чьих плечах мы стоим; (2) истории, которые не жёстко привязаны к хронологии, чаще оказываются более неожиданными и интересными. И всё же написать про жизнь книгу с такой «невременной» историей довольно трудно, особенно когда сам автор подчинён тому же вектору, а не какой-нибудь инопланетянин из фильма Arrival.
Кукушкин не совсем отказывается от хронологии, но всё же выбирает другой сильный потенциальный вектор для истории — как это мы дошли до жизни такой, в которой он пишет книжку, а вы читаете, то есть возникновение человеческого разума. Это, безусловно, антропоцентризм, ну и ладно — автор имеет право, особенно когда об этом пишет, видят читательские глазки, что покупают. Пишите скорей книги с другими векторами, пока языковые модели не сделали эту работу бессмысленной, чего.
Второй аспект, который заставил меня выбрать «Хлопок» для клуба, — отношения со сложностью материала. Собственно, более-менее организованная критика книги, которая мне известна, сосредоточена на «слабо прикрытом антропоцентризме» (да ладно вам, мне показалось, там всё, что надо, не прикрыто), той самой поверхностности и излишних упрощениях.
У меня в голове на этот счёт работает такая моделька. У любого научно-популярного сюжета есть некоторый уровень сложности для адресата, который можно определить по-разному (лишь бы не наобум, как я иногда в новостях N+1), но который обычно можно свести к объёму контекста/бэкграунда/предыстории/называйте как хотите, необходимого, чтобы этот сюжет понять.
Что значит «понять»? Опять же, в модельке в моей голове это означает то, насколько решения, которые адресат будет принимать по части этого сюжета, будут основаны на фактах; насколько уверенно он сможет потом воспроизвести сюжет (та самая игра в «испорченный телефон», да); и насколько сильно первый параметр снизится для тех, кому адресат этот сюжет перескажет.
Я настаиваю на такой своей формулировке2. Факты — это один из факторов принятия решений (в этом месте традиционно трепещут просветители), при этом их плотность в сюжете напрямую и отрицательно влияет на его «пересказательность», что, в свою очередь, влияет на принятие решений дальше.
Так вот, задача автора сюжета в работе со сложностью — во-первых, правильно понять, какие решения может принять адресат на основе этой новой для него информации. И, соответственно, тут же решить, какие аспекты сложности и факты критически важно сохранить в наименее повреждённом, то есть упрощённом, виде (или же где упрощать надо будет особенно осторожно). Сохранить неповреждёнными все факты и всю сложность при передаче информации нельзя по определению, поэтому надо поплакать и расставить приоритеты.
Во-вторых, автору надо оценить, какую долю общей сложности адресат может, так сказать, принять на себя, то есть просто «переварить» без каких-либо усилий со стороны автора. Вот, к примеру, авторы «Фабрики счастливых граждан», с которой мы начали книжный клуб, решили, что их читатели переварят довольно много сложности и как-нибудь сами разберутся, где классификация, а где таксономия.
Всю сложность в научно-популярном тексте взвалить на адресата не получится, потому что контексты автора и читателя3 такого текста обычно отличаются довольно радикально. Всю оставшуюся сложность автор должен будет как-то обработать самостоятельно — если, конечно, он хочет, чтобы его сюжет дочитали до конца, использовали для принятия каких-то решений и (критически вообще-то важно для любого, прости господи, сторителлера) передавали дальше. Отсюда и упрощение в научно-популярных текстах.
Эта модель, помимо прочего, ещё объясняет, что может происходить, когда текст кажется вам непонятным: какая-то сложность осталась необработанной, автор или недооценил её, или недоупростил. И наоборот, если текст кажется вам поверхностным, это, скорее всего, значит, что у вас больше контекста, чем думал автор.
Здесь «Хлопок одной ладонью» сделан довольно качественно. Во-первых, «пересказательный» потенциал конкретно этого сюжета для подавляющего большинства читателей явно намного, намного выше, чем его способность влиять на принятие решений. А значит, упрощение подчиняется этой логике, и всем, кого само её существование оскорбляет, я могу сказать только одно — сорян.
Живой и красочный язык, обилие сравнений, метафор, антропоморфизация некоторых элементов истории типа генов — это всё работа автора со сложностью. Я такую работу со сложностью практикую сама, поэтому я хорошо знаю, насколько это, прошу прощения за тавтологию, сложно.
Обрабатывать сложность можно по-разному, и это та часть мастерства, где очень многое зависит в том числе от вкуса и автора, и читателя. Но именно здесь, наряду с авторским взглядом, проявляется индивидуальность, за которую обычно любят отдельных авторов и за которую не надо извиняться. Повторю, хорошо упрощать гораздо сложнее, чем не упрощать.
И поэтому я не удивилась, когда обнаружила, что почти пятая часть всех авторских комментариев к тексту в сносках содержит слова «на самом деле». Там есть аж целый блок из четырёх подряд комментариев, которые начинаются с «на самом деле».
На самом деле (ха-ха-ха, видали, что я сделала?) всё это не отменяет необходимости детального фактчека, желательно с помощью отдельного человека, который этот подход автора и его готовность большую долю сложности принимать на себя обычно в гробу видал, откровенно говоря.
Фактчек мы ещё с Николаем обсудим, а я отмечу, что в этом вопросе я — как автор, само собой — по умолчанию довольно агрессивно отстаиваю позицию авторов. Когда рецензент использует слово «неточности» для части тем в книге (которых он намеренно не касается, да, мол, автор в них не специалист — ннну ладно), а потом дальше упоминает даже не неточности, а просто, по сути, неизбежные издержки авторского выбора (оправданные или нет, вопрос мнений), я говорю — то есть претензий по существу к фактчеку нет?
Я написала, почему выбрала эту книгу для клуба, теперь закончу свою тираду (представляете, сколько времени это заняло бы вживую, бррр) тем, чем она понравилась как читателю, не понравилась как читателю, и что я бы сделала иначе в своей истории (может быть, когда-нибудь…)
В одном из первых отзывов на книгу в чате клуба упоминалась радость узнавания, в том числе по части «ощущения живого как самого большого чуда». Узнавание — это в точку, да, я, например, совершенно согласна, что эволюция намного эпичнее любой версии разумного замысла (я нахожу немного оскорбительной и мелкой мысль, что всей этой бесконечной случайной красоте нужен какой-то там создатель).
Как читателю мне не хватило, во-первых, больше внимания ко взаимодействию тела (а не только органов чувств) и мозга в третьей части книги, которая начинается с доброй насмешки над теми, кто считал тело эдакой мобильной подставкой для головы. Возможно, это мог быть разговор о проприоцепции, ощущении тела и положения его частей, и как мозг обобщает эту информацию.
Во-вторых, я споткнулась вот на этом фрагменте во врезке «Кстати» в пятой главе:
<…> В летописи ископаемых остатков контраст между кембрием и всем, что было до него (а жизнь к тому моменту существовала уже 2,5-3 млрд лет), настолько резкий…
Вот эти 2,5-3 млрд лет — ДВА С ПОЛОВИНОЙ МИЛЛИАРДА ЛЕТ —
МИЛЛИАРДА ЛЕТ —
МИЛЛИАРДА ЛЕТ —
МИЛЛИАРДА ЛЕТ —
да ещё и в скобочках, да ещё и во врезке «Кстати». Кстати, два с половиной — не, ладно, я не буду ещё раз так делать.
Скажем так, на фоне того, сколько восторга у автора вызывает сама жизнь, его энтузиазм по поводу абсолютно, совершенно непостижимых для человеческого сознания масштабов жизни в книге кажется довольно умеренным. Контраст довольно резкий!
Но тут мы уже влезли на территорию того, что я бы сделала иначе в своей книге. Помимо более обстоятельного разговора о масштабах, я бы ещё почти точно выбрала некую более… эээ… материнскую версию этой истории.
Я сама же писала, что предельно частный, N = 1 опыт контакта с жизнью как гиперобъектом, который имеется у каждой женщины, прошедшей через роды, почти невозможно выразить словами. Потому что как будто бы описание этого холистического, в общем, опыта в текстовом измерении разрушает какую-то его критически важную сложность.
Но это не значит, что не надо пытаться! И на эту мысль меня навел момент, которого в книге нет, несмотря на довольно пристальное внимание к языку, сознанию, разуму и их взаимоотношениям — и который при этом известен на практике матери и вообще любому взрослому, у которого был или есть близкий ребёнок в возрасте около 2-3 лет.
Дети сначала всегда говорят о себе, как и обо всех, только в третьем лице: мама кушает, Коля молодец, Полина Дмитриевна убежала. Часто ребёнок уже умеет вполне сознательно использовать повелительное наклонение («дай», «уходи»), иногда даже добирается до очень важного в детском лексиконе слова «мой», но это всё существует как бы независимо от первого и второго лица.
И только когда система «мозг-язык-сознание» достигает некоторого не очевидного посторонним уровня зрелости, возникает я, а потом и ты, и мы, и вы. По свидетельствам очевидцев, иногда я появляется мгновенно и внезапно, за один ужин.
А ещё дети существуют для матерей как такие континуумы, что ли. Мы вообще все так существуем, но, по-моему, о самом себе так взрослому и непросветлённому человеку постоянно думать трудно. А вот когда Полина Дмитриевна за завтраком говорит мне: «может быть, йогурт? мама, может быть, йогурт?», я смотрю на неё и вижу сразу и новорождённый кулёк, и всех Полин, которые были между кульком и вот этой мадемуазель с её конструктивными предложениями по поводу меню.
Возможно, подобная оптика дала бы возможность ещё подальше отойти от временного вектора истории (я не люблю хронологии). Но не исключено, что мне бы потребовалось ещё больше «на самом деле».
В общем, я тоже явно беззастенчивый автор.
Обсуждение книги «Хлопок одной ладонью» и встреча с Николаем Кукушкиным пройдёт 30 июля (четверг) в 19:00 мск. Если вы хотите присоединиться к нам, вступайте в клуб!
Проверочных работ у нас нет: если вы не читали книгу, вы можете участвовать в общей беседе, не высказывая мнение о книге, задавать вопросы и слушать других участников. (Остальные правила клуба можно прочитать здесь.)
До встречи 📚📚📚
ОБЯЗАТЕЛЬНО расскажите мне про другие такие книги, если вы их знаете.
Как и любая работающая модель, это компромисс между точностью описания реальности и предсказательной способностью, в которой её прикладной смысл (что мне делать как автору)
Ориентироваться на всех читателей сразу невозможно, поэтому по факту обычно авторы и редакторы научпопа ориентируются на некоторый собирательный образ читателя – умного и ценного, но не эксперта конкретно в этой области. Вроде бабушки автора